Новодевичий монастырь (Часть 3).
Но одно из лучших произведений русской архитектуры конца XVI–XVII века – монастырская колокольня 74-метровой высоты. Она составлена из шести постепенно уменьшающихся восьмериков. Гульбища ярусов окружает легкая балюстрада. Знаменитый архитектор В. И. Баженов писал: «Колокольня Ивановская (Иван Великий) достойна зрения, колокольня Девичьего монастыря более обольстит очи человека, вкус имущего». Строитель колокольни не только отметил ею центр всего монастырского ансамбля, но и замкнул дорогу, идущую от Кремля. Этим строителем мог быть «подмастерье каменных дел» Осип Старцев, но документальных подтверждений его авторства нет.
Однако строительство колокольни не было завершено. По всей вероятности, не удалось возвести еще двух ярусов. Существующий же шестой относится уже к следующему столетию. В царской семье произошел переворот. Правительница лишилась власти, которая перешла в руки молодого Петра, немедленно прекратившего всякие работы в монастыре. Любимое детище царевны Софьи стало местом ее заключения и смерти.
В 1682 году царевна Софья непосредственно после переворота в пользу родного брата Ивана ничем не заявляет о себе – надо сначала проявить себя, и возможность появляется почти сразу. Раскольники во главе с Никитой Пустосвятом добиваются открытого диспута в Грановитой палате с патриархом и церковными властями. Софья приходит на спор о вере, участвует в нем, а потом делает решительные выводы. Пустосвят как личность опасен для государства – его казнят решением царевны на следующий день, да притом на Лобном месте, на глазах у всей Москвы. Его сообщники разосланы по дальним монастырям. У Софьи не дрогнула рука казнить и руководителей стрельцов – отца и сына князей Хованских, только что обеспечивших ей путь к власти. Их положение среди стрельцов – государство в государстве, связь с раскольниками представлялись ей недопустимыми. В решительности и твердости Софья не уступала Петру. Но зато после этих первых шагов она вставляет свое имя в государственные грамоты, пока еще после братьев и только в документах, не выходящих за пределы страны.
Следующая ступень – имя, писавшееся наравне с обоими царями и притом в зарубежных грамотах. Это происходит в 1686 году после заключения правительством Софьи Вечного мира с Польшей, согласно которому Русское государство получало навсегда Киев, Смоленск и всю Левобережную Украину. Успех правительницы был слишком велик и очевиден. И все-таки этого было мало. Еще один переворот в собственную пользу? Софья думала о нем, но на него было трудно решиться без предварительной подготовки общественного мнения и у себя, и в Европе. Тогда-то и появляется на свет «Портрет с семью добродетелями», выполненный в Чернигове гравером Леонтием Тарасевичем: одна Софья в окружении арматуры – воинских доспехов и медальонов с семью аллегориями добродетелей. Под стать была и подпись: «София Алексеевна Божиею милостию благочестивейшая и вседержавнейшая великая государыня царевна и великая княжна… Отечественных дедичеств (владений. – Н. М.) государыня и обладательница». Один экземпляр высылается в Амстердам, бургомистру города, который передает его для размножения одному из местных граверов с соответствующими надписями уже на латинском языке: «чтоб ей, великой государыне, по тем листам была слава и за морем в иных государствах, также и в Московском государстве по листам же». Царевна приближалась к зениту своего могущества. Софья рвалась к власти. Но чего ей действительно не хватало, так это умных и дальновидных соратников. Высокообразованный, прекрасно разбирающийся в дипломатии, но мягкий и нерешительный Василий Голицын предпочитал всем перипетиям государственного правления спокойную и удобную жизнь в своем фантастическом по богатству московском дворце на углу Охотного ряда и Тверской. Недаром же в глазах самого французского посланника это ни много ни мало палаццо «какого-нибудь итальянского государя» по количеству картин, скульптур, западной наимоднейшей мебели, книг, витражей в окнах.
Наглый, бесшабашно храбрый и алчный, сменивший Хованских начальник стрельцов Федор Шакловитый. Целая вереница бояр, склонных скорее наблюдать, чем участвовать в действиях царевны, да и поступки Софьи исключали какую бы то ни было помощь. Подобно Петру, она не умела ждать, все хотела делать тут же и сама. Федор Шакловитый признается под пыткой: «Как де были польские послы, в то время как учинился вечный мир, и великая государыня благоверная царевна приказывала ему, Федьке, чтоб имя ее, великой государыни, писать обще с великими государями… и он с того числа приказал площадным подьячим в челобитных и приказе ее великую государыню писать же». Частенько колеблются в своей помощи царевне стрельцы – их-то надо все время ублажать, «остаются в сумнительстве» ближайшие придворные. И опять Софья сама властно диктует, чтобы в 1689 году «в день де нового лета (1 сентября. – Н. М.) на великую государыню благоверную царевну и великую княжну Софию Алексеевну положить царской венец».
Торопили все усиливающиеся нелады с Нарышкиными и их партией, торопила и своя неустроенная личная жизнь. Законы церкви и Домостроя, исконные обычаи – их Софья преступила без колебания, отдав свое сердце Василию Голицыну, женатому, с большой семьей. Страшно для нее было другое – князь Василий любил свою семью, был привязан к жене, княгине Авдотье. И хоть откликался он на чувство царевны, ей ли не знать, что окончательного выбора в душе он не делал, да и хотел ли сделать? Пока его удерживала только сила царевниного чувства: «Свет мой, братец Васенька, здравствуй, батюшка мой, на многие лета! А мне, свет мой, не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, когда в объятиях своих тебя, света моего, увижу… Ей, всегда прошу Бога, чтобы света моего в радости увидеть».
И все-таки Софья прежде всего правительница, государственный человек. Как ни страшно за «братца Васеньку», как ни тяжело по-бабьи одной да еще с письмами зашифрованными – писанными «цыфирью», она отправляет Голицына в Крымский поход. Борьба с турками – условие Вечного мира с Польшей, и нарушать его Софья не считала возможным. К тому же лишняя победа укрепляла положение и страны, и самой царевны, приближая такой желанный царский венец. Вот тогда-то и можно было бы отправить ненавистную княгиню Авдотью в монастырь, а самой обвенчаться с князем. Иностранные дипломаты сообщали именно о таких планах правительницы.
Но планы – это прежде всего исполнители. Софья искала славы для Голицына, хорошего дипломата и никудышного полководца. Первый Крымский поход окончился ничем из-за того, что то ли Божиим, то ли человеческим произволением загорелась степь. В поджоге обвинили украинского гетмана Самойловича, и на его место был избран Мазепа. Софья категорически настояла на повторении похода.
«Свет мой, батюшка, надежда моя, здравствуй на многия лета! Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтобы тебя, света моего, видеть. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем поставила тебя перед собою… Брела я пеша из Воздвиженска, только подхожу к монастырю Сергия Чюдотворца, а от тебя отписки о боях. Я не помню, как взошла: чла, идучи!» На этот раз Голицын дошел до Перекопа, вступил в переговоры, но затянул их, не рассчитав запасов пресной воды, и уже с полным позором вынужден был вернуться. Софья не только закрывает глаза на провал кампании, она хочет князя превратить в героя в глазах народа, в победителя, засыпает наградами и, несмотря ни на что, решается на переворот. Но – Шакловитый не сумел поднять стрельцов. Многие из них перешли на сторону бежавшего в безопасный Троице-Сергиев монастырь Петра. Туда же отправились состоявшие на русской службе иностранные части, даже патриарх. Ставку своей жизни Софья проиграла – ее ждал Новодевичий монастырь.
Но был у этой истории и другой, человеческий конец. Оказавшись, теперь уже по приказу Петра, в монастыре, Софья думает прежде всего о «братце Васеньке», ухитряется переслать ему в ссылку письмо и значительную сумму денег, едва ли не большую часть того, чем сама располагала.
Впрочем, по сравнению с другими приближенными правительницы фаворит отделался на удивление легко. Его не подвергли ни допросам, ни пыткам, ни даже тюремному заключению. Лишенный сана боярина и всего состояния, Голицын был сослан со своей семьей в далекую Мезень. Скорее всего, князю помогла выбранная им линия поведения. Голицын не только не искал контактов с Софьей, но уверял, что не знал ни о каких планах переворота, а против ее венчания на царство и вовсе возражал, «что то дело необычайное». Он не устает писать Петру из ссылки челобитные о смягчении участи, клянясь, что служил ему всегда так же верно, как и его сестре. И может, была в этом своя закономерность, что вернувшийся из ссылки, куда попал вместе с дедом, внук Василия Голицына становится шутом при дворе племянницы Софьи, императрицы Анны Иоанновны, боготворившей царственную тетку. Он даже по-своему входит в историю – это для его «потешной свадьбы» с шутихой был воздвигнут знаменитый Ледяной дом. С Софьей все иначе. Ни с чем она не может примириться, ни о каком снисхождении не будет просить. Из-за монастырских стен она находит способ связаться со стрельцами, найти доходчивые и будоражащие их слова. Ее влияние чуть не стоило отправившемуся в заграничную поездку Петру власти, хотя царевну окружает и в монастырских стенах плотная стена соглядатаев, а особый надзор за ней поручается священнику соседней церкви Саввы Освященного Никите Никитину, отцу будущего первого заграничного пенсионера- художника, «персонных дел мастера» – придворного портретиста Ивана Никитина. На этот раз все бешенство своего гнева Петр обращает не только на стрельцов, но и на Софью. В 1698 году царевны Софьи Алексеевны не стало. «Чтобы никто не желал ее на царство», появилась вместо нее безгласная и безликая монахиня Сусанна, которой было запрещено видеться с кем бы то ни было, в том числе даже с родными сестрами. Ни одной из них Петр не доверял, неукротимый нрав их всех слишком хорошо знал. Могла же спустя много лет после этого суда измученная голодом и цингой Марфа Алексеевна – монахиня Маргарита писать из другого монастыря: «хотя бы я неведомо где, да и я тово же отца дочь, такая же Алексеевна».
Ни о каких сколько-нибудь удобных палатах для инокини не может быть и речи. Софью навсегда запирают в темных и промозглых стенах былой «стрелецкой караульни» у Напрудной башни. И небольшая подробность. Окна караульни были обращены на внутренний монастырский двор. Видеть из них виселицы с повешенными стрельцами за пределами монастырских стен, как то хотели представить художники, было попросту невозможно. Пятнадцать лет в монастырских стенах, пятнадцать лет неотвязных мыслей, несбыточных надежд и отчаяния. История шла своим путем. Царевна-правительница забывалась, становилась никому не нужной. И все-таки она находит способ заявить о себе хоть перед смертью. Царевна принимает большой постриг – схиму под своим настоящим именем Софьи, чтобы имя это не затерялось, чтобы хоть на могильной плите осталась память о дочери «тишайшего» царя, почти царице, семь лет вершившей судьбами Московского государства. Надгробие царевны находится в Смоленском соборе.
Все царствовавшие Романовы соблюдали обычай выезжать на день Одигитрии Смоленской Божией Матери – 28 июля – к Новодевичьему монастырю. Они останавливались в шатрах, слушали вечерню, всенощную, а поутру – обедню в монастыре, где в трапезной устраивали праздничный стол для ближних и монашествующей братии. Отсюда же возник обычай народного гулянья в этот день, которое при Петре было перенесено на Девичье поле, а затем на Пресню.
Собственно при Петре I Новодевичий монастырь лишается былого покровительства царского двора. Царь решает его использовать в качестве дома «для зазорных младенцев» – подкидышей. Но вскоре принимает иное решение – давать в монастыре приют заслуженным воинам и инвалидам. Еще в 1763 году в силу этого распоряжения в обители проживало три майора, два капитана, четыре поручика.
Но совершенно неожиданно монастырь на некоторое время превращается в подобие царской резиденции. После многих лет строжайшего заключения сюда с великим почетом перевозят царицу Евдокию Федоровну Лопухину – на престол вступает ее внук, сын задушенного царевича Алексея Петровича, Петр II. Жест этот со стороны А. Д. Меншикова, собиравшегося женить малолетнего императора на собственной дочери, носил чисто дипломатический характер. Ни Петр II, ни его сестра царевна Наталья Алексеевна интереса, тем более родственных чувств, к царственной бабке не испытывали, навещали ее редко, и то главным образом более разумная и выдержанная царевна Наталья. Император вообще отмахивается от подобной родственной связи. Вход во дворец для Евдокии Федоровны закрыт. Она должна утешиться предоставленными ей палатами царевны Екатерины Алексеевны. Впрочем, это положение сохранялось недолго. В 1731 году Евдокии Лопухиной не стало, и она была погребена в том же Смоленском соборе.
«При живом муже вдовица горькая, при рожоном детище мать осиротелая» – так отзываются народные песни на судьбу первой супруги Петра. Этот брак, как и большинство в царских семьях, был решен без участия молодых. Царица Наталья Кирилловна торопила с ним Петра, опасаясь появления наследников у только что женившегося Иоанна Алексеевича. Семнадцатилетнему сыну она выбрала двадцатилетнюю невесту, красавицу, но, по выражению современников, «средственного ума» и из незнатной семьи. Скорее всего, более высокие притязания вдовой царицы без согласия правительницы Софьи были нереальны. Этой свадьбой ознаменовалось окончание правления царевны и приход к власти молодого Петра. Шел 1689 год.
Но вместе с властью Петр обретает и полную свободу действий. Наставления Натальи Кирилловны теряют былую силу. Через два года после свадьбы, проводя большую часть времени в Немецкой слободе, он обращает внимание на молоденькую Анну Монс, дочь виноторговца, которая почти на десять лет завоевывает его сердце. Отправившись за границу в составе Великого посольства, Петр уже в 1696 году пишет Льву Нарышкину из Лондона о своем желании немедленно развестись с Евдокией, для чего ее надо уговорить постричься в монахини. Задача оказывается невыполнимой, и тогда по возвращении в Россию Петр сам направляет Евдокию Федоровну в Суздальский Покровский монастырь для пострига. Но архимандрит монастыря наотрез отказывается выполнить царскую волю, за что тут же попадает под арест. Евдокия была все равно пострижена в 1698 году под именем Елены.
Но, как оказывается, по твердости характера Евдокия-Елена не уступает своему царственному супругу. Только полгода носит она монашеское платье, после которого переодевается в мирское и начинает в Суздале вести достаточно свободную жизнь, в чем ее поддерживают, в том числе и денежными средствами, многочисленные родственники. В свою очередь, царевич Алексей находит способы навещать мать, к которой очень привязан. В 1709 году в жизни Евдокии-Елены происходит и вовсе невероятный поворот. Былая царица-монахиня находит себе любовника, с которым не расстается последующие десять лет. Капитан Степан Глебов приезжает в Суздаль для рекрутского набора. Трудно себе представить, чтобы эта связь осталась неизвестной Петру. Но до поры до времени Петр не обращает на нее внимания. Только в 1718 году в связи с делом царевича Алексея, хитростью возвращенного на родину после бегства в Европу, былую царицу вместе со Степаном Глебовым привозят в Петербург для розыска, который проводится с редкой даже для того времени жестокостью.
Допросы былой царицы ведутся «с пристрастием» – с пытками, причем Петр добивается выяснения связей матери с сыном. Обвинить Евдокию-Елену в измене не удается. Зато такой приговор выносится в отношении Степана Глебова – его сажают на кол. 19 апреля 1718 года былую царицу отправляют в «жестокую ссылку» в Староладожский Успенский монастырь, под личный надзор А. Д. Меншикова, являвшегося губернатором Петербургской губернии.
С восшествием на престол Екатерины I, опять-таки по подсказке А. Д. Меншикова, Евдокию отправляют в одиночное заключение в Шлиссельбургскую крепость как опаснейшую государственную преступницу. Фактический правитель России не забывал, что в симпатии к Евдокии были уличены многие монахи и монахини суздальских монастырей, что Ростовский епископ Досифей пророчествовал в своих проповедях о ее грядущем восшествии на престол, а во многих церквах ее продолжали поминать великой государыней. В Новодевичьем монастыре Евдокия по-прежнему не чувствует себя принадлежащей к царской семье. Когда ее попытаются перевезти в Кремль, в Вознесенский монастырь, она очень скоро захочет вернуться в ставшие привычными места. И это по ее воле прах ее будет захоронен именно в Новодевичьем, а не в Вознесенском монастыре. Отвергнутая Петром, она не захотела до конца послабления своей участи.
Отечественная война 12-го года прошла для обители сравнительно благополучно. Сокровища монастыря игуменьей были заранее вывезены в Вологду. Посетивший обитель Наполеон разрешил продолжать в нем службы и даже отпускать из армейских запасов необходимое для совершения обрядов вино. Только накануне отступления французской армии последовал приказ взорвать весь монастырь. Для этого по периметру стен были помещены в специальных окопах бочки с порохом. Но взрыва не состоялось благодаря находчивости казначеи Сарры, успевшей вместе с монахинями загасить уже зажженные фитили. И тем не менее дальнейшая жизнь монастыря резко изменилась. Центром притяжения в нем стало едва ли не самое любимое москвичами кладбище. Погребение в монастырской земле всегда считалось особенно почетным. Среди наиболее древних из числа дошедших до наших дней захоронений – князя и княгини Кубенских, боярина Г. Ю. Захарьина, семьи возглавлявшего с 1657 года Оружейную палату боярина Б. М. Хитрово с семьей. Многие могилы бесследно исчезли – монастырь постоянно продавал землю под погребения. Среди могил, сохранившихся внутри собственно монастырской ограды, – поэта-партизана Дениса Давыдова, драматурга А. А. Шаховского, писателей М. Н. Загоскина, И. И. Лажечникова, А. Ф. Писемского, Е. А. Салиас, деда, отца и дяди А. И. Герцена, одного из основателей Исторического музея археолога А. С. Уварова, филолога и искусствоведа Ф. И. Буслаева, историка М. П. Погодина, участников Отечественной войны 1812 года, декабристов, философов Соловьевых и даже владельцев Трехгорной мануфактуры Прохоровых. Тем более интересно монастырское кладбище, ставшее настоящей летописью русских замечательных людей.
Именно знаменитое кладбище во многом предопределило сравнительно благополучную судьбу Новодевичьего монастыря после Октября. Все монастырские службы и башни были отданы под коммунальное жилье, но в целом монастырь стал с 1922 года музеем, а с 1934-го филиалом Исторического музея, статус которого сохраняет и по сегодняшний день.
Статья основана на материале из книги Нины Молевой «Сторожи Москвы»: ООО Агентство „КРПА Олимп“; Москва; 2007.